27/02/2022
Рубрика «Хронограф»
«Хвастовством и грубым словом Не сразишь, как томагавком; Дело лучше слов бесплодных И острей насмешек стрелы. Лучше действовать, чем хвастать!». К 215-летию со дня рождения Генри Лонгфелло
«Истомленный, на рисовой ниве он спал.
Грудь открытую жег ему зной;
Серп остался в руке,— и в горячем песке
Он курчавой тонул головой.
Под туманом и тенью глубокого сна
Снова видел он край свой родной.
Тихо царственный Нигер катился пред ним,
Уходя в безграничный простор.
Он царем был опять, и на пальмах родных
Отдыхал средь полей его взор.
И, звеня и гремя, опускалися в дол
Караваны с сияющих гор.
И опять черноокой царице своей
С нежной лаской глядел он в глаза,
И детей обнимал — и опять услыхал
И родных и друзей голоса.
Тихо дрогнули сонные веки его,—
И с лица покатилась слеза.
И на борзом коне вдоль реки он скакал
По знакомым, родным берегам…
В серебре повода,— золотая узда…
Громкий топот звучал по полям
Средь глухой тишины,— и стучали ножны
Длинной сабли коню по бокам.
Впереди, словно красный кровавый платок,
Яркокрылый фламинго летел;
Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,
Где кругом тамаринд зеленел.
Показалися хижины кафров,— и вот
Океан перед ним засинел.
Ночью слышал он рев и рыкание льва,
И гиены пронзительный вой;
Слышал он, как в пустынной реке бегемот
Мял тростник своей тяжкой стопой…
И над сонным пронесся торжественный гул,
Словно радостный клик боевой.
Мириадой немолчных своих языков
О свободе гласили леса;
Кличем воли в дыханье пустыни неслись
И земли и небес голоса…
И улыбка и трепет прошли по лицу,
И смежилися крепче глаза.
Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич
Провизжал у него над спиной…
Царство сна озарила сиянием смерть,
И на ниве остался — немой
И безжизненный труп: перетертая цепь,
Сокрушенная вольной душой»
(Лонгфелло, «Сон невольника»).
Доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительного изучения национальных литератур и культур и отделением культурологии факультета иностранных языков и регионоведения МГУ им. М. В. Ломоносова и большой специалист, в частности, по мифам американских индейцев Александр Владимирович Ващенко писал:
«Хотя не все в художественном наследии Лонгфелло равноценно, он быстро стал классиком благодаря своему поэтическому дару, а не оттого, что обладал умением или склонностью обходить острые углы и сторониться социальных тем. Дело тут заключалось скорее в особенностях личности, тяготевшей по мировосприятию к уравновешенности, неспешному размышлению над вселенской и личной гармонией. По собственным словам Лонгфелло, нам нередко хочется
Не тех грандиозных поэтов,
Носителей громких имен,
Чьи стоны звучат еще эхом
В немых коридорах времен.
Они наполняют нас бурей, —
А я о покое молю.
Биенье тревожное жизни
Смиряется песней такой,
И сердцу она, как молитва,
Несет благодатный покой.
(перев. И. Анненского)
Как видно, творческую индивидуальность Лонгфелло характеризует вдумчивое приятие жизни, а не бунт против ее устоев, и среди современников-романтиков ему, безусловно, ближе были представители английской "Озерной школы".
Лонгфелло писал постоянно, много и не обнаружил угасания таланта даже в старости. Дар поэта — в конечном счете, природный, и потому, отвечая на вопрос, как ему удается и в поздние годы создавать так много детских по духу вещей, полных радости и удивления перед миром, поэт сказал, что ведь и грушевому дереву губернатора Эндикотта уже свыше двухсот лет, а плоды его по вкусу неотличимы от груш молодого дерева. И потому едва ли справедливо винить Лонгфелло в том, что жизнь бостонского "брамина" кажется пламенем ровно горящей свечи, способной дарить, насколько то ей присуще, свет. Он обладал умением найти неповторимость национально-окрашенной идейно-художественной формулы (так же, как, например, Фенимор Купер), что подтверждают заимствования из Лонгфелло других крупных американских поэтов — Уитмена и Фроста. Важно также, что он был одним из великих посредников между Старым и Новым Светом (больше Ирвинга и опять-таки Эмерсона, чьи традиции в этом смысле он продолжал) — личностью, для которой Европа всегда оставалась, в отличие от многих его соотечественников, глубоко близкой, "почти святой землей". Может быть, благодаря чуткости к общечеловеческим струнам, Лонгфелло способен заражать читателя увлеченным, вечно ненасытным поиском гармонии и красоты. Захваченный потоком постоянных изменений, воплощенных в жизни и истории, открытый традициям прошлого как главным учителям художника, он постигал через былое тайны бытия, культивируя в себе личность подлинного романтика».
В этом году, 27 февраля, исполняется 215 лет со дня рождения Генри Уодсворта Лонгфелло.
Генри родился в городе Портлэнд, штат Мэн в обеспеченной, уважаемой в городе пуританской семье. Генри любил читать и мечтать о путешествиях. В 13 лет юноша сделал первые шаги в поэзии и начал печататься в местной газете.
Лонгфелло окончил Боуденский колледж при Гарварде в 1825 году. Он получил предложение преподавать на кафедре языков, решил не отказываться, но пожелал отдохнуть перед работой после учебы и отправился в путешествие, затянувшееся на три года. Побывав в Испании, Франции, Италии и Англии, Генри вернулся домой и приступил к работе.
Через шесть лет он уже стал профессором Гарварда. Начало педагогической деятельности на новом поприще опять же предварило годовое путешествие. В качестве профессора Лонгфелло составил целый ряд ценных курсов по европейским литературам, издал несколько переводов с испанского языка. Параллельно с преподавательской деятельностью Лонгфелло продолжал заниматься творчеством.
В 1841-ом опубликовали сборник «Баллады и другие стихотворения», в котором Лонгфелло продемонстрировал склонность к эпосу. Стих «Гибель “Вечерней Звезды”» был написан наподобие английской морской баллады.
Из произведений, опубликованных с 1841-го по 1845-й, наибольшую популярность имели стихотворения «Деревенский кузнец» и Excelsior». В 1842-м опубликовали сборник «Стихи о рабстве». Произведения в нем были описательны и не претендовали на протест против рабовладельческого строя.
В 1849-м публика увидела сборник стихов «На берегу моря и у камина», ставший продолжением маринистической тематики. Поэма «Постройка корабля» оказалась центральной. Циклы «Перелетные птицы» и «Рассказы придорожной гостиницы», вышедшие позднее, собрали в себе материалы разных лет. Лонгфелло уже завоевал авторитет и был любим публикой аристократического и простого происхождения.
Ставшая знаменитой «Песнь о Гайавате» увидела свет в 1855 году. Это интерпретация эпоса, в основу которой легли легенды коренных индейцев, проживавших на территории нынешних США – одно из самых известных произведений поэта.
Поэзия не была единственным жанром, интересовавшим Лонгфелло. Он также пробовал себя в создании поэм и драм. Поздний этап творчества литератора был посвящен работе с материалом прорелигиозного характера. Часть произведений автора составляют переводы и подражания зарубежным литераторам.
В 1880-м опубликовали сборник «Крайняя Фула». На закате творческой биографии Лонгфелло совмещал поэзию и драматургию, все чаще ставя религиозные темы во главу угла. Ярким примером является драма «Испанский студент».
Генри Лонгфелло был женат дважды. Первой супругой литератора стала одноклассница по имени Фанни. Свадьба состоялась в 1831-м. Жена подарила ему ребенка, а спустя 4 года совместной жизни скончалась. В 1843 году поэт вступил во второй брак. Он принес Лонгфелло пятерых детей. Но потом вторая супруга погибла при пожаре в 1861 году.
Генри Лонгфелло скончался в Кембридже, штат Массачусетс, 24 марта 1882 года, вследствие перитонита.
Александр Ващенко:
«Выступая с прощальной речью на похоронах Лонгфелло, стареющий Эмерсон сказал: "Мы погребаем сегодня нежную и прекрасную душу... Но я забыл — как ее имя?". Самому Эмерсону оставалось жить всего месяц; поздний возраст вызывал порой провалы в памяти. Но в сорвавшейся фразе, по-иному осмысленной потомками, проявилось отношение к творческому наследию Лонгфелло. Выдающийся знаток европейских языков, профессор Гарварда, поэт-лауреат множества премий, в том числе европейских; автор, чья слава при жизни высилась неколебимо, после смерти, в двадцатом столетии отошел в тень как второстепенная, едва ли не заурядная фигура, как подражатель мертвым литературным канонам и, уж конечно, отнюдь не новатор в поэзии. С легкой руки Эмерсона утвердилось мнение, что Лонгфелло, конечно, был мастером, создавшим немало хороших вещей, но ни одной превосходной, безусловно оригинальной, такой, в которой безошибочно воплотился бы его неповторимый гений, а не преобладали бы пересказ, перепев, интерпретация преданий, легенд, исторических событий, картины экзотических стран и далеких эпох. Но причина не в заимствовании сюжетов, которые поэт и впрямь с легкостью черпал из арсенала любой национальной традиции, хотя чаще всего именно проблема "подлинности", "оригинальности" является предметом спора, который ведется вокруг наследия Лонгфелло, его важнейших произведений, вплоть до самого значительного — "Песни о Гайавате". Действительно, среди новаторов и бунтарей XIX в. (не говоря уже о XX в.), таких, как Торо, По, Мелвилл, Уитмен, даже Э. Дикинсон, Лонгфелло предстает фигурой традиционнейшей из традиционных. Он не стал тем поэтом-реформатором, о котором мечтал Эмерсон, и в поэзии американского романтизма занял второе место — после Эдгара По, оставившего значительно меньшее в количественном отношении, но бесспорно более самобытное и яркое поэтическое наследие. О Лонгфелло порой даже забывают упомянуть, перечисляя крупнейших американских романтиков, либо включают его в одну обойму с бостонскими "браминами". В отношении живой традиции, оставленной поэтом, приговор XX века, вынесенный Э. Э. Каммингсом, сказавшим, что кембриджские дамы все еще верят в Христа и Лонгфелло, но оба они мертвы, прозвучал вовсе уничижительно. Собственно говоря, такого рода высказывания скорее характеризуют мироощущение и эстетические императивы XX в., нежели творчество Лонгфелло, однако факт остается фактом: оно действительно противостоит современности по многим основаниям. Зачастую критики подчеркивают кабинетность, "каминность" поэзии Лонгфелло, его удаленность от политики и утонченность, респектабельность внешнего облика. И правда, читатели, не готовые к восприятию крамольных "Листьев травы", нередко бросали книгу в огонь, тогда как "Песнью о Гайавате" зачитывались вслух, всей семьей, дома, собравшись у камина».
«Тропой альпийской в снег и мрак
Шел юноша, державший стяг.
И стяг в ночи сиял, как днем,
И странный был девиз на нем:
Excelsior!
Был грустен взор его и строг,
Глаза сверкали, как клинок,
И, как серебряный гобой,
Звучал язык для всех чужой:
Excelsior!
Горели в окнах огоньки,
К. уюту звали очаги,
Но льды под небом видел он,
И вновь звучало,словно стон:
Excelsior!
«Куда? — в селе сказал старик.-
Там вихрь и стужа, там ледник,
Пред ним, широк, бежит поток».
Но был ответ, как звонкий рог:
Excelsior!
Сказала девушка: «Приди!
Усни, припав, к моей груди!»
В глазах был синий, влажный свет,
Но вздохом прозвучал ответ:
Excelsior!
«Не подходи к сухой сосне!
Страшись лавины в вышине!» —
Прощаясь, крикнул селянин.
Но был ответ ему один:
Excelsior!
На Сен-Бернардский перевал
Он в час заутрени попал,
И хор монахов смолк на миг,
Когда в их гимн ворвался крик:
Excelsior!
Но труп, навеки вмерзший в лед,
Нашла собака через год.
Рука сжимала стяг, застыв,
И тот же был на нем призыв:
Excelsior!
Меж ледяных бездушных скал
Прекрасный, мертвый он лежал,
А с неба, в мир камней и льда
Неслось, как падает звезда:
Excelsior!»
(Лонгфелло, «Excelsior»)
(«Excelsior» — латинское выражение, переводится как «Все выше», или «Вперед и выше», девиз).
Подробнее – в рубрике «Хронограф» https://www.vounb.ru/?option=view_post&id=1950
#волгоградскаягорьковка #рубрикахронограф #ГенриЛонгфелло
